e-mail дПНАМЕП

Выберите раздел :

10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 110 120 130 140 150 160 170 180 190 200 210 220 230 240 250 260 270 280 290 300 310 320 330 340 350 360 370 380 390 400 410 420 430

***

Памятник этот стоит на лужайке в парке, примыкающем к довольно большому двухэтажному дому. В его облике - простые белые глинобитные стены, схваченные затейливым каркасом из мощных деревянных балок, - угадывается немецкая старина. Сейчас здесь размещается городская ратуша. А 300 лет назад этот дом был имением семьи Мюнхгаузенов, в которой 11 мая 1720 года родился мальчик, нареченный звучным трехступенчатым именем -
Иероним Карл Фридрих, на собственный лад и манер прославивший свой род.
Одна из комнат в доме сейчас отведена под музей. Он очень небольшой. Но все помещение от пола до потолка заполнено экспонатами, гравюрами, рисунками и картинами, иллюстрирующими его рассказы, коллекцией старинного оружия, побывавшего с бароном в известных всему свету передрягах, предметами охотничьей утвари двухвековой давности, словно призванными подтвердить его лишенные ложной скромности слова: В полях и лесах долгие годы будет жить слава моего имени.
Здесь же книги - приключения барона - на разных языках и разных лет издания.
Попадая в этот музей, невольно испытываешь некоторую раздвоенность. Конечно, своим существованием он обязан литературному персонажу. Но ведь сам персонаж связан с реальным человеком. И не просто носит его имя, а унаследовал, не мог не унаследовать, вполне реальные особенности его характера и мировидения. Какие он в действительности был, барон Мюнхгаузен?
Он был красивым. Среди экспонатов музея на меня, признаюсь, самое большое впечатление произвел портрет молодого человека в форме русского офицера елизаветинских времен, в стальной кирасе, с белым шарфом на шее, шпагой на боку. Букли уставного парика из-под треуголки, высокий лоб, прямой нос, губы в легкой усмешке и большие, тщательно выписанные глаза, в которых читаются и ум, и пытливое внимание. Таким барон Мюнхгаузен был в 30 лет. Вопреки сложившемуся стереотипу. Именно таким - молодым, обаятельным и симпатичным, а не тщедушным старичком с закрученными на кайзеровский манер усами - знали его друзья, собиравшиеся в Боденвердер со всей округи, чтобы послушать об удивительных приключениях барона..

***

НАШ СТАРЫЙ ДРУГ БАРОН МЮНХГАУЗЕН
Итак, милостивые государи, вы теперь знаете все о бароне Мюнхгаузене и, надеюсь, уже никогда не станете сомневаться в его правдивости
(Г. Бюргер. Удивительные приключения барона Мюнхгазузена
Узкая дорога петляет средь холмов Везерского нагорья, то жмется к их покатым склонам, то сбегает в низину к самому берегу неширокого, но полноводного и быстрого Везера. Вот она нырнула, словно в тоннель, под сплетенные ветви вековых платанов, по гренадерски выстроившихся по сторонам, и выскочила к маленькому, будто игрушечному, городку, центр которого умудрился уместиться на крошечном островке посреди реки. Это - Боденвердер, глубинка, провинциальная глухомань земли Нижняя Саксония. И быть бы ему в захолустной безвестности, если бы не память нашего детства, если бы не завещанная потомству мудрость лукавой шутки, если бы не мужественная стойкость фантазии, способной и через века дарить нам счастливые минуты открытий и откровений. Здесь, в Боденвердере, родился, жил и умер барон Мюнхгаузен, чье имя уже давно стало нарицательным.
В сегодняшнем Боденвердере все напоминает о нем. Его имя носят улица, ресторан, отель, аптека и даже кинотеатр, в котором в тот день крутили два американских супербоевика, чьей фантазии хватило лишь на потоки льющейся с экрана крови - ну, да Мюнхгаузен за это, понятно, ответственности не несет. Есть в Боденвердере и памятник ему, очень славный памятник-фонтан, который изображает барона восседающим на половинке лошади, жадно приникшей и колодцу, и, точь-в-точь, как в его рассказе, взору обернувшегося всадника предстает поток воды, выливающейся у него за спиной.

***

На редкость неприятное для меня занятие - чтение переводов моих книг на три доступных мне языка. Ни на одном, кроме испанского, не узнаю себя. Правда, я прочел несколько книг, переведенных на английский Грегори Рабассой, и должен признать, что попадались места, которые мне нравились даже больше, чем в испанском оригинале. От переводов Рабассы остается впечатление, будто он заучивает книгу наизусть, а затем переписывает от первой до последней строки на английском его верность оригиналу сложнее, чем буквальный перевод. Достоинством переводов Рабассы является то, что он никогда не прибегает к помощи подстрочных примечаний, а именно этим методом чаще всего, к сожалению, пользуются плохие переводчики. Самый яркий в этом отношении пример - перевод на португальский одной из моих книг, в которой переводчик, к примеру, в подстрочном примечании дал следующее объяснение слова АСТРОМЕЛИЯ. фантастический цветок, придуманный Г. Маркесом. В то время как своим названием (о чем я позже где-то прочел) астромелия обязана португальскому языку, к тому же на Карибах всем известно о существовании этого цветка.
Перевел Сергей ПЛАХТИНСКИЙ

***

Как это ни странно, редко встречаются двуязычные писатели, которые переродили бы самих себя... Примечательно в этом плане творчество ирландца Сэмюэла Беккета, нобелевского лауреата по литературе, создающего свои вещи дважды: сначала - на французском, потом - на английском. По сути это одно и то же произведение, но автор настаивает, что второе не является переводом первого, что речь идет о двух разных работах на различных языках. Несколько лет назад жарким летом на одном из островов к югу от Сицилии я приобщился к таинствам переводческого дела. Граф Эррико Сиконья, бывший вплоть до своей смерти моим итальянским переводчиком, работал тогда над переводом романа РАЙ кубинца Лесамы Лимы. Преданный почитатель поэзии Лимы, я не мог отказаться от представившейся возможности ближе по знакомиться с его своеобразной прозой, зашифрованным романом. Итак, я посильно помогал Сиконье более в нелегкой. работе по расшифровке текста, нежели не посредственно в переводе. Вот тогда-то я действительно понял, что перевод - самый глубокий способ чтения. Между прочим, мы наткнулись на предложение, в котором подлежащее на протяжении менее чем десяти строк несколько раз меняло род и окончание, так что в конце концов трудно было понять, о ком идет речь, когда и где разворачиваются события. Зная Лесаму Лиму, можно было предположить, что это умышленный беспорядок. Сиконья бился над проблемой, следует ли переводчику мириться с нарушением грамматических связей или он все же должен приводить их в строгую систему. Я полагал, что нужно сохранить все особенности оригинала, чтобы роман в переводе на другой язык оставался таким, каков он есть, со всеми присущими ему достоинствами и недостатками. Это, думается, акт лояльности по отношению к читателю.

***

Сомнительно, что писатель когда-либо бывает удовлетворен тем, как переведено его творение. В каждом слове, а каждой фразе и в каждом выделении какого-либо места почти всегда скрыт под текст, известный лишь одному автору. Поэтому, разумеется, желательно, чтобы автор сам, насколько это возможно, участвовал в работе над переводом. Поразительным результатом такого сотрудничества стал прекрасный перевод Улисса Джойса на французский. Первый, сырой .перевод принадлежит Августу Море. Затем окончательную версию он дорабатывал вместе с Валери Ларбод и самим Джойсом. По отзывам специалистов, получился шедевр. Единственный же перевод этой вещи на испанский, напротив, ниже всякой критики. Ради собственного удовольствия его сделал аргентинец Салас Субират, по профессии страховой эксперт. В недобрый час перевод попался на глаза издателю Сантьяго Руеде и в конце 40-х годов был опубликован. Я познакомился с Саласом Субиратом несколькими годами позже, в Каракасе. Сидя за безликим конторским столом некоей страховой компании, он в течение долгих томительных послеобеденных часов излагал мне свои взгляды на английскую литературу. Последний раз я видел его словно во сне: сильно постаревший и еще более одинокий, чем всегда, он самозабвенно отплясывал на бурном карнавале в Колумбии. Это было столь неописуемое зрелище, что подойти к нему и поздороваться я не решился.

***

Читая на чужом для тебя языке, чувствуешь почти естественное желание перевести прочитанное. Что неудивительно, ибо одно из самых больших удовольствий от чтения, как и музыки, - возможность поделиться с друзьями. В этом кроется, вероятно, объяснение одного из заветных и постоянных желаний М. Пруста, которое он не успел осуществить, а именно: перевести с английского какого-нибудь автора, который был бы не похож на него в той же мере, как, скажем, Джон Раскин. Двух писателей, ныне не пользующихся особой популярностью своих соотечественников, Мальро и Экзюпери я хотел бы перевести из чистого удовольствия от самого процесса. Однако дальше этого желания никогда не заходил; Но я давно, капля по капле, перевожу Джакомо Леопарди, тайком, в редкие свободные минуты, конечно, сознавая, что это не путь к известности и славе ни для поэта, ни для меня. Перевожу для души. Хотя сразу понял, сколь это трудно и каким самопожертвованием оборачивается надежда вкусить от плода профессионального перевода.

***

ГАБРИЭЛЬ ГАРСИА МАРКЕС
ЛУЧШИЙ СПОСОБ ЧИТАТЬ
Кто-то сказал. Переводить - лучший способ читать". Полагаю, что к тому же это самая трудная, самая неблагодарная и хуже всего оплачиваемая работа. Traduttore - traditore (Переводчик - предатель), - гласит известная итальянская пословица, смысл которой ясен: переводчик, искажая замысел автора, предает его. Морис-Эдгар Куандро, на мой взгляд, один из самых умных и доброжелательных переводчиков во Франции, рассказывая о своей жизни, поделился некоторыми сокровенными мыслями, которые все же убеждают в противном. Переводчик - обезьяна автора, сказал он, перефразируя Мориака и желая подчеркнуть, что переводчик, хочет он того или нет, вынужден копировать жесты и движения автора. Выполненные самим Куандро переводы на французский североамериканских романистов, в то время молодых и безвестных, - Фолкнера, Дос Пассоса, Хемингуэя, Стейнбека, - не просто мастерское воспроизведение оригиналов; они представили Франции целое поколение писателей, чье влияние на их европейских современников, в том числе Сартра и Камю, более чем очевидно. Таким образом, Куандро-переводчик был отнюдь не предателем, а, напротив, гениальным единомышленником. Равно как и великие переводчики всех времен и народов, чей личный вклад в переведенное произведение зачастую не замечают, зато преувеличивают недостатки перевода.

***

КАК РАБ0ТАЛ ЭЙНШТЕЙН
Нередко спорящие ссылаются на авторитет великих ученых. Такой-то творил так-то или так-то... А как все обстояло на самом деле? Интересно, например, послушать,
...Эйнштейн был... по моему впечатлению... человеком одиноким... У него были, конечно, бесчисленные ученики, если под этим понимать людей которые, читая его книги или слушал его лекции, учились у него новому взгляду на физику, на природу нашего мира, учились новому мировоззрению. Но он не создал школы. У него было мало студентов, о которых бы он заботился как о своих учениках и последователях. В нем всегда жил дух ученого-одиночки, резко отличавший его от научных коллективов, столь популярных в наши дни. Не было в нем духа сотрудничества, под знаком которого протекает развитие некоторых других наук. В последние годы Эйнштейн работал вместе с некоторыми сотрудниками.
Они обычно назывались его помощниками... Сотрудники дали Эйнштейну то, чего ему не хватало в молодости. Его ранние работы ошеломляюще прекрасны, но содержат много неточностей. Впоследствии ошибок у него не было...
(Из воспоминаний Р. ОППЕНГЕЙМЕРА)

***

Самый первый кроссворд был составлен южноафриканцем В. Орвиллом, а опубликовала его одна из газет Кейптауна. Это было 70 лет тому назад.
Существуют разные виды этих головоломок. Среди них - чайнворд, кроссчайнворд. Есть сплошные кроссворды, круговые, диагональные. В других начальные буквы слов составляют какой-либо афоризм, пословицу или крылатую фразу.

***

Самый маленький ботинок, видимо, предложил сапожник из города Пирмазенс (ФРГ) Бернд Шварц. Ему удалось сшить миниатюрный, по его утверждению - самый миниатюрный в мире ботинок: длина от носка до пятки составляет всего десять миллиметров. Тем не менее он изготовлен по всем законам сапожного мастерства. По словам Шварца, прежний рекорд обувной миниатюризации побит на два миллиметра.


Выберите раздел :